Меню Содержимое
Главная arrow Публикации arrow Марков Б.В. Элита как вождь и учитель народа
Марков Б.В. Элита как вождь и учитель народа Печать

Б.В. Марков

Элита как вождь и учитель народа.

(исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках развития проекта по созданию информационной системы «Макс Шелер и Россия», проект №08-03-12-137в).

 

С социологической точки зрения элита представляет собой небольшую часть общества, являющуюся носителями знаний, практических умений, культурных традиций. Количество их на квадратный километр территории не подсчитано, тем более что значительная часть проживает в столице и в крупных мегаполисах. Это может быть несколько десятков или даже сотен тысяч людей, задающих тон в той или иной нише общества – в науке и религии, в искусстве и политике, в спорте и шоубизнесе. Важно отметить, что речь идет о специалистах в сфере не только высоких технологий, науки и искусства, но и более простых услуг. Учителя, парикмахеры, кулинары, дизайнеры, предприниматели и прочие ведущие специалисты в той или иной области – они, прежде всего, образуют элиту общества. Если ее нет или она по каким-либо причинам репрессирована, страна обречена на застой. Всякое общество, будь-то иерархическое, социалистическое или либеральное, имеет свою элиту. Это не только социологический, но и более фундаментальный биологический закон: стадо имеет своего вожака.

Важнейшей темой представляется вопрос о качествах, типах и формах элиты. Его обсуждение требует философско-антропологического подхода. История общества показывает, что меняются не только знания и культура, носителями которых является элита, меняется ее социальный статус, а главное антропологический тип. Что имеется в виду? Сегодня весьма популярными стали рассуждения о сильной личности, о вожде, способном вывести нацию из кризиса. Особенно в  эпохи перемен, в ситуации, когда никто не знает, что делать, усиливается ожидание сильной личности, способной принимать правильные решения. Не удивляет, что и сегодня, какие бы объединения мы не рассматривали – партии, классы, профессиональные группы, школы и предприятия, церковные союзы – везде ставится вопрос о вожде. При этом вождизм подчас принимает гротескные формы. Это видно на примере растущих, как грибы после дождя, новых «обществ», «кружков», «школ» и «сект», во главе которых стоят разные «пророки», «спасители», «целители». Такова была ситуация и в поздней античности.

Если отвлечься от обсуждения, так сказать, политического вопроса о том, как нужно мыслить вождя – по образцу Гитлера, Сталина или Мао – и остаться на позиции нейтрального исследователя темы, то можно заметить, что вождь и элита ориентируются на какие-то идеальные образцы. Что это значит? Не является ли подражание идеалам фактом более фундаментальным, чем вождизм? Считается, что «звездная болезнь» свойственно только подросткам, но даже если это так, то разве вожди не были молодыми и не имели образцов для подражания? Да кумиры могут оказаться фальшивыми, многие влекут к злу, а не к добру, но отрицание одних ценностей, сопровождается признанием других. Нигилизм и скептицизм, имморализм и атеизм внутренне противоречивы: в жизни они опираются на то, что отвергают в теории. Отрицая общепринятые ценности, скептики и нигилисты требуют их соблюдения, когда речь идет об их самих. В идеале скептицизм мог бы быть формой испытания на прочность традиционных ценностей, которые со временем устаревают и нуждаются в обновлении. И это одна из задач элиты, поскольку от нее ждут инноваций.

Как мы мыслим элиту, которая будет определять наше будущее? Какую модель воспитателя и воспитанника следует положить в основу элитного образования. Ницше настаивал на формуле «учитель-вождь». Но так ли просто соединить эти две разные модели?

Главная особенность человеческого типа, называемого вождем, состоит в том, что он ведет, т.е. принимает решения и действует. Вожди – это люди дела. Вождь и народ едины. Совсем не обязательно мыслить вождей по модели главарей бандформирований, политических диктаторов, руководителей религиозных сект. Конечно, это яркие, харизматические типы, способные вызывать энтузиазм масс. Но сегодня вожди это ведущие специалисты, управленцы. На место исступленных фанатиков и параноиков приходят хладнокровные менеджеры, которых в современном дифференцированном обществе должно быть много. Поэтому их производством можно и нужно заниматься и именно в элитных гимназиях. Элита – это коллективный вождь общества. Она действует не как диктатор, а как руководитель, т.е. более демократично и на основе гуманных технологий, которым и надо обучать молодежь, претендующую на роль элиты. Сегодня в рекламе многих институтов, выпускающих кадры для управления можно встретить следующие обещания: приходите к нам, и мы научим вас манипулировать людьми. Мне это кажется не только низким, но и явно устаревшим. Современные технологии более гуманны. Необходимо научиться создавать социальные коллекторы, где бы люди пребывали не в одиночестве, и не скапливались как толпа, а вступали в человеческие отношения, испытывая доверие и сострадание, терпимость друг к другу.

В любых человеческих сообщества можно выделить центр и его персональных представителей, вождей и элиту. Вожди указывают путь и ведут по нему. Элита принимает технологические решения. Есть еще идеальные личности, которые становятся образцами для подражания и задают структуру душевной жизни. Романтики считают, что органическая жизнь определена законами рода и индивиды играют роль его органов. Социалисты и либералы настаивают на приоритете социума и указывают на интересы его классов и слоев. Они видят прогресс в том, что социальные связи разрушают органические. Например, на место каст приходят классы, на место национальных – интернациональные формы жизни. Современная элита – это не вожди-диктаторы, а интеллектуалы, специалисты, обученные мастерству на высшем уровне.

Над всеми этими органическими и социальными общностями возвышается общая духовная личность, такая как церковь, нация, государство, культура. Именно благодаря им, и индивид, и группа становятся человеческими. Человек – это не член и не орган коллектива, а индивидуальное выражение общей личности. Никогда не следует забывать о духовной, культурной природе человека, которую раньше называли интеллигентностью. Общая личность становится моделью для подражания. Она выступает носителем высших ценностей и тот, кто подражает, формирует себя, восходит вверх по лестнице ценностей.

 

М. Шелер о роли вождей и элиты в развитии общества.

Персоналистская философия (Р. Эйкен, Г. Дриш, В. Штерн, М. Шелер) отдают царское место личностным формам бытия при рассмотрении любых форм человеческих объединений. Образцовые личности и подражающее им меньшинство формируют культуру, а не безличный дух, мировоззрение или наука. Всякая душа, ее настроение определяется установкой любви или ненависти. Аналогичным образом дело обстоит в человеческих коллективах. Масса повинуется законам орды. Но даже в стаде есть вожак. Кроме того любой коллектив представляет род, т.е. нечто более длительное и устойчивое. Любой человек является органом, членом группы или рода.

Романтики в противоположность либерализму и социализму абсолютизировали индивидуальность. Оба эти направления односторонние. С одной стороны, существуют классы, сословия, группы. С другой стороны, отдельные люди, которые рождаются и умирают. Они являются членами коллективов, которые можно рассмотреть как организмы. Эти организмы имеют свою общую личность: нацию, государство, церковь. Благодаря им, объединения обретают дух. Постигая его человек перестает быть как изолированным индивидом, так и безропотным членом коллектива. Таким образом, персонализм дает выход из дилеммы коллективизм - индивидуализм. Религия и метафизика сверхнациональны и космополитичны, в отличие от науки, которая интернациональна. Поэтому они формируются меньшинством. У вождя и руководителя, образующего духовный центр коллектива есть последователи и подчиненные. Они образуют действующее меньшинство. В этой связи Фон Визе выдвигал для объяснения истории «закон малых чисел». Также многие итальянские исследователи говорили о циркуляции элит.

Персоналистическая антропология отдает приоритет личностным формам бытия в человеческом обществе. Коллективистская философия постулировала «дух народа» и выдвинула народные массы в качестве мотора истории и цивилизации. По мнению М. Шелера, направление их мыслей задают господствующие образцы, которые переприсваивают вожди.

Объединение общества вождем может принимать различные формы: целерациональную (этот человек заботится о моих интересах); традиционную (вождь как легитимный господин); дисциплинарно юридическую (родители и дети, старшие и младшие); кровнородственную, клановую, где вождь ведет происхождение от основателей рода; наконец, персонально аффективную, завязанную на харизму вождя (призвание в отличие от службы). Личностный, харизматический вождизм является изначальным. Он лежит и в основе служебного вождизма /католицизм/, и кровнородственного. Это также лидерство в связывающих вождя и массу отношениях веры, доверия, любви, преданности, страха, уважения и почитания. Во время перемен и революций харизматический вождизм снова возрождается. Он не требует никакого «учения», что служит подтверждением различия фигур вождя и ученого.

Вождь широко представлен на общественной арене и рынке истории. Учительство, напротив реализуется на скрытом духовном уровне: любой индивид, группа ориентируются на свои образцы, подражает своим идеалам, имеет своих кумиров. Образец раскрыт в литературе либо как античный мудрец, либо как «прекрасная душа» романтиков. На самом деле образцовая личность даже важнее чем вождь, о котором так много пишут в современной литературе. Вождь и масса взаимосвязаны и взаимозависимы. Образец и подражание – нет. Человек может не знать, что служит предметом подражания. Вождь хочет и знает, что он является таковым. Сознания и самооценка вождя, как политического, так и религиозного зависит от признания народа. Отношение образ – подражание развертывается в духовной сфере, в идеальном пространстве и времени и не всегда связано с реальным существованием образца. Наоборот отношение вождя и народа - реальное социальное отношение. Человека служащий примером подражание может жить в глубоком прошлом: Цезарь, Сократ, Христос (Imitatio Сhristi), Будда. Вождь, который меня ведет, должен быть здесь и теперь. Идеальный образ может принадлежать истории, мифологии, поэзии, как, например, Гамлет или Фауст. Вождь должен быть реальным человеком. Образцами могут быть не только люди или литературные герои, но боги и демоны. Вожди – это люди, которых вдохновляют боги, демоны или литературные герои. Образцами могут быть герои мифа, истории, а также нечеловеческие фигуры - греческий полис, Римская империя. В искусстве предметом подражания может стать другое произведение.

«Вождизм» по своему происхождению явление до социальное и до нравственное. Группа, как бы она не называлась: семья, род, племя, народ, нация, сообщество, культурный круг, класс, профессия, слой, разбойничья банда, воровская шайка  всегда раскалывается на две части: одна маленькая, преданная вождю, другая – составляющая массу. Это закон – основа биопсихической жизни, где есть стая и вожак. Группа здесь аналогична сообществу природных организмов в смысле телесной и душевной организации. Каждый индивидуум имеет разнообразные органы для осуществления жизнедеятельности. При этом складывается иерархия управляющих и исполняющих органов. У животных такую роль играет центральная нервная система. У людей всегда есть «духовная надстройка», которая представляет собой господствующий набор  потребностей, аффектов, ценностей и идей. (Ухтомский назвал «установкой» главный принцип работы сознания, согласно которому внимание всегда сосредоточено на чем-то, что представляется ясно, тогда как все, не относящееся к делу, остается в темноте). Собственно, фюрер определяет и задает установку народа. Принцип доминанты применим не только в рамках человеческого сообщества, но и стада животных. Везде есть стадо, и вожак и там речь идет не о взаимопонимании, а о подчинении. Во всякой группе, представляющей собой единство, есть тот, кто господствует. Реализацию этого закона можно наблюдать в любых сообществах, называются они коммунитаристскими или либеральными. Везде есть господствующее, управляющее меньшинство и послушное, исполняющее большинство. Этот закон действует и внутри монархии и внутри республики, в демократии и аристократии.

Совсем иначе обстоит дело с «образцом». Это понятие ценностное. Образцом служит то, что считается благим, истинным, красивым, словом, ценным. Между ним и теми, кто подражает, складывается какая-либо форма симпатии, аффективно связывающая их в целое. Особенно четко эти качества проявляются на примере модели подражания. Она выбирается не из эмпирического, а из духовного мира высших ценностей. В качестве таких моделей чаще всего выступает святой, гений, мудрец, герой, художник. Эти образцы синтезируют идеи личности и ценности. Отсюда мы часто понимаем исторических деятелей согласно идеям, которые они воплощают. Эти модели являются действенными в том смысле, что формируют живых людей. Всякий образец содержит эмпирический и априорный, образный и ценностный элементы. Особо важное значение учение об образцах имеет в этике. Каждый человек формируется не на основе абстрактной морали, а через подражание образцам. Если от вождя требуется действие и победа, то от идеала ожидают трансформации души, которая определяет действие. Отсюда теория образцовой личности много важнее и фундаментальнее концепций фюрерства.

Вожди указывают путь и ведут по нему. Личность-образец воздействует на коллектив через формирование ценностей, они придают групповой душе ту или иную форму или гештальт. Есть образы отрицательные и положительные, их конфликт раскрывается на примере отцов и детей.

Не вожди определяют или задают образцы, а наоборот. Вождь всегда на виду, а личность-образец не всегда очевидна. Часто подражание происходит бессознательно. Можно знать идею и не отдавать отчет в следовании образцам. Более того, рефлексия ослабляет силу их воздействия. По мнению Шелера, вождь оказывает воздействие на волю. Личность-образец обусловливает настроенность на ценности.  Система ценностей – это важнейшая часть культурной среды, в рамках которой живет и действует человек. Шелер называет ее душой истории. Ценности определяют поведение не так, как аксиомы математики определяют решение теорем. Человек усваивает их благодаря личностям, выбираемым в качестве образцов.

Можно отметить сходство и отличие концепций элиты Шелера и Элиаса. Последний полагал, что цивилизационная роль благородных сословий состоит в том, что они культивируют самодисциплину и сдержанность на основе этикета. Элиас разрабатывал, скорее, эстетический, чем этический аспект поведения. Ницше тоже понимал элиту как произведение искусства, а не морали. Наоборот Л. Толстой был представителем негативного отношения к светскому обществу. Он считал, что за красотой и хорошими манерами скрывается бездушие. Наоборот, после Ницше стало обычным делом разоблачать мораль как форму ресентимента и опираться на эстетизм. В этом есть смысл. Если все делать красиво, то это тоже дисциплинирует поведение. Рыцарское, галантное поведение, дендизм - все это такие кодексы поведения, в основе которых лежат эстетические образцы. И носителями их являются, конечно, личности. Сегодня мода нашла прибежище на подиумах. В обычной жизни люди уже не стесняют себя ее жесткими требованиями. Совсем не так было в старые времена. Во-первых, мода не ограничивалась одеждой и обстановкой. Предметом подражания были и хорошие манеры и учтивая речь. Если рыцари культивировали по сути дела драку, то придворные облагораживали и другие формы соперничества, а главное, существенно обогатили их набор. Кроме правил проведения дуэлей, были развиты кодексы учтивого поведения и галантного обращения с дамами. Собственно, одежда и обстановка тоже вводится как средство соперничества именно в придворном обществе. Жить открыто – это означало устраивать приемы и давать балы, держать широкий дом означало принимать гостей. Придворное общество и особенно его буржуазная форма - салон были местом культивирования литературы и искусства. Именно здесь литературные герои обретали плоть и кровь, становились личностными образцами. И наоборот, именно посетители и посетительницы светских салонов становятся прототипами литературных героев. Здесь также возникает напряженная конкуренция. Салоны, пока не сформировались автономные академии наук и художеств были местами, где находили поддержку как ученые и философы, так и художники и писатели.

Можно критиковать  аристократическую элиту за снобизм, но фактом остается, что философия Декарта и Лейбница и даже физика Ньютона нашли поддержку в салонах европейских аристократов. Когда писатель и ученый стали модными фигурами, они превратились в личностные образцы, модели для подражания и таким образом эти сферы деятельности стали привлекательными профессиями. А ведь еще во времена Шекспира они казались маргинальными, с чем и связана загадка величайшего английского писателя. Если бы статус литератора был высоким, мы бы знали имя подлинного автора (или авторов) сочинений, на обложках которых написано Шекспир.

Лотман обратил внимание на повседневную культуру как контекст, необходимый для понимания литературных текстов. К этому можно сказать, что именно повседневная культура образует искусственную окружающую среду, в которой живет и к которой приспосабливается человек. В описании Лотмана культурная среда русского дворянства пушкинской эпохи была весьма убогой. Прежде всего, подушное и поземельное владение отрицательно сказывалось на трудном экономическом положении дворянства. В столицах все дворяне жили в долг и не по средствам. Ситуация несколько похожая на нашу предкризисную, когда большинство людей жило в кредит.

Лотман низко оценивал культурный уровень французских гувернеров и учителей. Кроме того, весьма низко ценились штатские. Во времена Пушкина человек, который не служил, считался неполноценным. Первым идеологом частной жизни был Карамзин. Особенно жестокими казались Лотману неписанные правила дуэли. Стрелялись на 10 шагов, и с такого расстояния трудно было промахнуться. Кроме того, в этом случае дуэль должна быть продолжена.

Особенно плохое образование получали девушки. Чтение романов считалось предосудительным. Воспитание ограничивалось манерами, которые приобретались длительной дрессурой. Странно, что Лотман не увидел ничего положительного в русской культуре. Все-таки идеал государственной службы в свете нынешнего космополитизма и коррупции выглядит весьма привлекательно. Конечно, и тогда служить и прислуживать резко различались. Собственно, преобладание второго над первым и породило протест декабристов.

К сожалению, Лотман не раскрыл роль личностей- образцов. Были это реальные герои, как можно судить по «Бородину» или литературные персонажи, типа Онегина и Печёрина. Конечно, не всегда были «герои нашего времени», Гоголь, подобно современным российским авторам, не смог создать положительного героя. Но можно подражать героям прошлого. Кажется, мы тоже схватились за эту соломинку и перестали очернять прошлое.

Шелер считал личность-образец «душой истории», под которой он понимал совокупность идеалов и норм, этос, систему ценностей. Эта метафора важна в том отношении, что раскрывает особенности действия норм и ценностей. Если факты делают свое дело не зависимо от того согласны с ними люди или нет, то ценности должны быть признаны. Поскольку они должны привлекать и очаровывать людей, поскольку они должны проявляться в ярких личностях-образцах, оказывающих магнетическое воздействие на молодых.  Конечно, можно пытаться убедить или заставить повиноваться тем или иным нормам, но это не эффективно. Рассудочное, механическое поведение обычно вызывает отвращение.

Раньше в качестве  художников жизни выступали герои, святые и гении. Именно они были носителями главных духовных (религиозных)  и цивилизационных (истина, красота, справедливость) ценностей. В какой-то мере сам набор этих ценностей является неизменным. Меняется лишь представление о плохих или хороших вещах. Например, то, что раньше считалось полезным, истинным, прекрасным, справедливым, святым, может обесцениться и даже превратиться в полную противоположность.

Итак, художник жизни, ведущий дух цивилизации, герой, гений и святой образуют устойчивый комплект образцов, которые присущи любой эпохе. Именно эти модели играют роль идеальных масштабов, по которым измеряют действия конкретных людей. Однако эти модели слишком схематичны и, хуже того, они уже не согревают кровь наших современников. Поэтому следует описать конкретные образцы. Прежде всего, в разных религиях святой выглядит по-разному. Каждый народ формирует образы своих святых и героев, являющихся носителями ценностей. История людей это не просто история книг. Это цепь личностей, которые по-своему воплощают идеалы и заражают своим видом остальных людей, которые начинают им подражать. Короче говоря, элита должна быть привлекательной. Для ее формирования недостаточно одних знаний. Не только герой, но и интеллектуал должен иметь привлекательный образ, как например Эйнштейн на фотографии перед исписанной формулами доской.

Образцы можно либо искать в прошлом, как традиционалисты, либо проектировать в будущее, как утописты. С первыми мы ищем связь по «крови», по происхождению, во вторых мы верим. Первым способом сохранения и передачи образцов является половая любовь и связанные с нею предпочтения. Осуществляя выбор, люди сохраняют свой тип и идеал человека. Влюбляются в того, чье лицо кажется своим, родным. Отсюда протест против межнациональных межэтнических и межрасовых и даже межсословных, т.е. «неравных» браков в традиционных обществах. Только в эпоху постмодерна кумиром молодежи мог стать Майкл Джексон - этот мутант, смешавший в себе все, что можно.

Когда женятся из-за денег, это сопровождается чувством стыда и, в конце концов, делает брак настолько тягостным, что он распадается. Правда, так дело изображается в литературе. Но нет и оснований не доверять ей.

Другим способом передачи культурных образцов является традиция. Она не перенимается механически или насильно, а только через собственный опыт и переживание. Носителями традиции для ребенка являются, прежде всего, родители и позже учителя. Они не только определяют его предпочтения, но формируют саму способность любить и ненавидеть. Одним из способов передачи образцов Шелер называл верой в личность. Любовь и ненависть обращены не к каким-то отдельным чертам, а к целостной личности.

Итак, классическими типами элиты считаются герой, вождь, святой, гений и учитель. Но не устарела ли эта модель сегодня. Не являются ли перечисленные образцы чем-то наивным и сентиментальным. Какова структура нынешней властвующей элиты?

 

Ностальгия по единству.

Где же сегодня можно узреть общество? Парадокс в том, что все говорят о социальном прогрессе, а социальное пространство деградирует. Неудивительно, что мы живем в страхе перед другим. Жизнь превратилась в какой-то кошмар. Мы боимся выходить на улицу, ибо постоянно ожидаем нападения. Во многом это следствие нагнетания обстановки в масс медиа. Люди постоянно ощущают себя жертвами. Этим пользуются террористы. Современное общество с его сложными сетями коммуникации весьма уязвимо. Не только террорист, но и любой озлобленный или просто пьяный индивид легко может нанести большой ущерб. Однако повышение технической оснащенности и отсутствии надлежащей системы безопасности не объясняет нарастания угрозы жизни в техногенном обществе. На самом деле раньше люди не пользовались замками не потому, что нечего было красть. Просто они не боялись, а доверяли соседям. Сегодня феномен соседства исчезает. Другой – это источник опасности.

Как это стало возможно, что в условиях роста больших городов, где люди пребывают скученными в толпу, общество, по сути, исчезает. Что же происходит в наших выставочных и концертных залах, в супермаркетах, в школе и на работе, где индивиды теснятся на виду друг у друга. Первое, что бросается в глаза, - отчужденность. Люди стараются не замечать друг друга. Конечно, царит вежливость и каждый старается прилично выглядеть. Однако это и создает невидимый барьер для общения. Раньше, побывав на ярмарке, человек узнавал все новости. Посещение сельмага, давало информации больше, чем телевизор. А главное, сообщаемые новости не воспринимались с характерным для современных горожан безразличием. Конечно, даже живое участие граждан в общественной жизни нередко сводилось к сплетням и пересудам, однако в целом люди ощущали себя звеньями единой цепи и отзывались на беды другого не только вежливым сочувствием, но и реальной поддержкой.

Удивительная вещь инерция мысли. Интеллектуалы долгое время не замечали изменений, производимых масс медиа. Затем они занялись их критикой и заговорили исключительно о негативных последствиях медиализации. Главная опасность видится в том, что стирается объективная реальность и на ее место приходит вымышленная, виртуальная реальность. Однако человек, его представления о самом себе и окружающем мире – все это искусственные изначально символические образования. Известно, что греки весьма долго искали ответ на загадку человека, и созданная философами идея человека во многом определила успехи греческой цивилизации. Современные медиатехнологии по-своему символизируют мир и трансформируют технологии книжной культуры.

Зацикливание гуманитариев на критике масс медиа мешает увидеть действие иных технологий. История человечества может быть рассмотрена под углом поисков способов объединения все растущего количества людей. Занимая обширную территорию, они уже не собирались вместе, но имели общую память в форме мифов и сказаний, культов и ритуалов. Революционным становится ХХ в. – эпоха зарождения массового общества и страха элиты перед толпой. Это начало новой истории строительства больших общественных коллекторов: конгрессы, дворцы съездов, театры, магазины (пассажи), концертные залы и, наконец, стадионы. История этих мест не прописана и нет специальной науки о таких социальных пространствах. История человечества – это еще история собраний и заседаний. Они всегда проходили с пафосом целостности. Если проанализировать речи наших партийных вождей на периодических съездах и конференциях, то можно отметить трансформацию риторики целостности. Ярким примером воодушевления была речь Дзержинского на Пленуме 1926 г., после которой ему стало плохо, и он умер. В дальнейшем партсобрания превратились в производственные совещания, на них царила скука, люди дремали, болтали, сплетничали. Речи нынешних партийных функционеров тоже уже не взывают к единству партии и народа.

Корпоративные собрания земляков, акционеров и проч., тем более, не вызывают пафоса единения. Председатель собрания обычно благодарит спонсоров, без помощи которых не состоялось бы торжественное мероприятие. И никогда не взывает к чуду единства. Оно реализуется на фуршете.

В ХХ веке государственным и даже политическим делом стал спорт. Макс Нордау – один из основателей сионизма – видел проблему евреев в физическом вырождении и призывал их стать сильными. Любопытно, что идея мускульного возрождения охватила всех националистов. Протестуя против проекта Просвещения, люди забыли о братстве. Но опора на расу и родину обернулась войной. Особенно сильно пострадали евреи. Поэтому они раньше других вернулись к ценностям рационализма и универсализма и рассчитывают на диалог цивилизаций. Но не является ли смесь национализма и спорта взрывоопасной? Нельзя утверждать, что спорт объединяет мир. Он точно также и разъединяет, поскольку остается одним из немногих легитимных способов доказательства национального превосходства. В ХХ в. стадион превращается в гигантский архитектурный коллектор для огромного числа агрессивно настроенных людей. Но не надо этого бояться: все-таки спортивные соревнования и даже стычки фанатов – это не война. Возникает вопрос, почему открытый в глубокой древности эффект арены Колизея – этого обладающего наркотическим эффектом спектакля – вновь возрождается спустя тысячелетие. Ответ состоит в том, что власть боится народной демократии. Поэтому наступление эры масс сопровождается разработкой ритуалов, контролирующих поведение людей.

Г. Тард придавал гипнозу важное значение и считал спорт формой внушения. Заражение и подражание – вот как достигается единство на стадионе. Здесь главную роль играет ухо. Стадион – прямая противоположность агоре, где консенсус достигается на основе разговоров. Э. Канетти определял массу через ринг и этим указал на значимость архитектуры стадиона и особенно акустического эффекта. Как и афинские деятели, современные режиссеры консенсуса опираются на объединяющее и цементирующее воздействие музыки. Не случайно сегодня разного рода шоу происходят на стадионах. Это фонотопический синтез достигается в форме общего энтузиазма, возникающего в процессе слияния индивидов в целое.

Стадион для присутствующих – это место убеждения в истине. Он сложился в ходе поисков модели общественного контейнера, прообразом которой стало Марсово поле, где протекали с большой помпой разного рода демонстрации. После французской революции взамен храма пришлось вырабатывать новые ритуалы сборки нации в единое целое на основе величественных шествий и гипнотических речей. Так достигался синтез организации и психотехники. В эпоху модерна искусство социального синтеза достигло наивысшего расцвета. Единодушие и энтузиазм стали продуктом специальной организации. Мощный культурно-политический эффект достигался не рефлексией, а искусством. Модерн на дифференциацию общества отвечал усилением роли центра. Марсово поле в Париже, театр в Байрете, Красная площадь в Москве, спортивный стадион в Берлине – все это архитектурное выражение сопротивления децентрации.

П. Слотердайк рассматривает стадион как один из коллекторов, где происходит сборка общественного тела. Он утверждает, что тоталитаризм возрождается в форме консенсуса на стадионах. Стадион – это гигантский фонотоп: рев толпы и поднимаемый ею шум расценивается социальными демагогами как выражение единодушия. Футбол стал формой сонорного плебисцита. Олимпийские игры и фашизм объединяют поиски гигантского интерьера для мобилизации людей путем инсценировки борьбы и победы.

По мнению В. Беньямина, единство публичного мира товаров и интимного мира желаний. достигается в Пассажах. Но они уже не являются примером подражания новых архитекторов. Превращение в торговые центры дворцов культуры, вокзалов и иных общественных мест – это проявление ультрамодерна. Если советские архитекторы создавали пространства для коллективных тел, то во время перестройки все они были отданы под торговые залы. Сегодня после осознания опасности децентрации, характерной для постмодерна, вновь начались поиски новой целостности. Для этого приходится использовать и старые технологии. Плакаты, конечно, вытеснены постерами, а на смену изображениям одного лица пришла обойма каждодневно являющихся на телеэкране лиц, что свидетельствует о попытках объединения элиты, как некой фотогенной подгруппы, представляющей общество.

Спортивная идеология эксплуатирует "олимпийскую идею", но на деле мотивом государственной поддержки спорта является стремление к психической сборке этнически и медиально разобщенной массы в одно целое. Серия олимпийских игр возвышается над временем, она объединяет историю. Именно в свете этой задачи следует осмыслять неоаристократические попытки возрождения спортивного движения. Под руководством Людвига Куртиуса были воссозданы оригинальные олимпийские состязания и построен стадион в Афинах. "Олимпия" задумывалась как страна спорта, где судьями выступали университетские профессора. Чтобы стать атлетом, перешагивающим границы обычных человеческих возможностей, необходимо уверовать в телесный суверенитет. Олимпизм внушает уверенность, что власть идет от здорового тела. Олимпийские игры, как говорил Пьер Кубертен, есть ни что иное, как продолжение грекофилии. Он осмыслял их в свете вагнеровского театра в Байрете, который задумывался как способ объединения Германии. Таким образом, эпоха просвещения дала свое понимание спорта как формы воспитания здоровой аристократической элиты. Как в Байрете происходило возрождение трагедии из духа музыки, так и олимпиады путем возрождения атлетизма должны были привести к появлению просвещенных масс. Таким образом, строительство стадионов пришло на смену филологическому ренессансу и постепенно привело к вытеснению книжной культуры. Преобразование греческого стадиона в римскую арену, в психополитическую машину, продуцирующую победу, стало знаковым событием. Возведение победителя на пьедестал, вручение олимпийских наград – это цивилизованная форма решения проблемы повышения социальной аффективности.

Латентный масскульт потенциал олимпийского движения проявился в играх 1936 г. Эти игры были проведены за две недели и стали триумфом организации, во многом благодаря поддержке национал-социалистов. Хотя шеф-организатор Карл Дим, использовал ритуал доставки огня из Олимпии, Греция, несомненно, уступила Риму. Монументальный неогероический стиль сочетался с нарко-нарциссическим массовым спектаклем. Гитлер скептически относился к олимпийским играм, называя их физкультурой. Он понимал роль величественных сооружений в трагико-сентиментальной манере и рассчитывал на то, что их руины, подобно останкам Колизея, удержат его дело в памяти потомков на долгие века. Он подключил к проектированию берлинского стадиона личного архитектора Шпеера. Им была спроектирована мощная машина власти для слияния индивида с коллективом, которая отбрасывала всяческие надежды на сохранение индивидуальности. Тот, кто победил, переставал быть индивидуумом. Он становился героем и, поднимаясь на пьедестал, излучал политическую и расовую энергию.

Ирония истории проявляется в том, что взлет спортивного ренессанса был обеспечен нацистским режимом. Фашисты были мастера по части организации массовых факельных шествий и четко соединили национал-социалистическую идеологию с олимпийским пафосом. Молодежная спортивная элита вызывала энтузиазм масс. Тайна гитлеровского успеха в том, что он был руководителем праздников, создававших иллюзию народного единства. Он был мистиком, который чувствовал настроение масс, а они чувствовали его настроение. Народ соединялся в фюрере, а фюрер представлял народ как гомогенное целое.

Одной арены как коллектора, объединяющего массу, недостаточно. Требуется медиум (пресса, радио или ТВ) работающий на дистанции, распространяющий энергию зрителей на остальную массу населения. Во время олимпийских игр эффект возбуждения приобретает планетарный характер. То, что называют единством, – это продукт производства общественных коллекторов, оснащенных такими медиумами, как громкоговорители и телекамеры, не упускающие ни одного события, в курсе которых, благодаря ежедневной прессе и радиорепортажам, должен быть каждый.

И тем не менее, именно капитализм с его медийными инструментами разрушает спорт как тоталитарную машину. Для одних он становится трудом, а для других – развлечением.  Победитель получает высокие гонорары,  а зрители платят за удовольствие. Рынок не знает жалости и детерриториализация стадиона – очередной шаг на пути, называемом глобализацией. Спортивные фанаты всего лишь сегмент рынка услуг и к патриотизму в классическом понимании этого слова они имеют косвенное отношение.  

 

Какая элита нужна современной России?

Сегодня самопонимание интеллигенции изменилось, и ее представители охотнее позиционируют себя интеллектуалами. Лингвистические революции, как известно, сопутствуют социальным и политическим трансформациям. Вместе с тем, реальные проблемы снова заставляют вернуть в определение профессионала этическую составляющую. Изучение мнений участников дискуссии приводит к выводу, что предпочтение, отдаваемое тому или иному термину, вызвано неоднородностью сознания и различием в статусе людей, занятых в сфере производства символического капитала. Личности, ориентированные на Запад, предпочитают термин «интеллектуалы», а более консервативные – «интеллигенция». Но те и другие вынуждены учитывать возросшие как профессиональные, так и этические требования к современному человеку. Можно суммировать некоторые итоги размышлений публицистов и ученых:

Во-первых, отсутствие изменений в понимании природы интеллигенции, разве что исторические изыскания открывают ее существование не только в России, но и в других странах. В России «ученое» обсуждение отстает от жизни и сохраняет полярно противоположные оценки. Одни считают, что интеллигенция как носитель морального сознания крайне опасна, ибо всегда подогревает протест. Мораль – это форма ресентимента, который разрушительным образом воздействует на социальную ткань. Другие, напротив, полагают, что борьба за справедливость и критика власти – это условие развития общества по направлению к свободе.

Во-вторых, несмотря на критику, нарратив «интеллигенция» в российской общественной жизни звучит по-прежнему громко. Кроме двух противоборствующих мифов, один из которых представляет интеллигенцию совестью русской культуры, а другой убеждает в том, что интеллигенция – это проклятие России, предлагается боле взвешенное решение, опирающееся на различие интеллигенции и интеллигентности. Интеллигенция – категория социально-профессиональная, в то время как интеллигентность – понятие духовно-нравственное, связанное с социально-личностными качествами и чертами людей. Подлинная интеллигентность – это не «привилегия» и не профессия, а состояние души, внутренняя свобода человека, сознательно подчиняющего свое поведение защите добра.

В-третьих, кроме положительной оценки интеллектуалов складывается скептическое и даже негативное к ним отношение. Как технократы они обвиняются в отсутствии морального сознания. Их главная опасность в том, что они создают новую форму знания-власти. Говорят, особенно в сфере управления, нужны независимые специалисты, которые исходят не из утопических планов, а из финансовых и технических возможностей. Это порождает проблему имеющих социальные последствия решений, которые специалисты принимают без учета интересов простых граждан. Поэтому интеллектуалы, бизнесмены и политики нуждаются в неусыпном контроле со стороны общественности. Но при этом встает задача рефлексии и критики как технократических, так и обыденных установок. Очевидно, что ее решение также должно осуществляться не в кабинете, а на публичной сцене с участием специалистов и общественности.

В четвертых, можно ответить на поставленный вопрос в антропологической перспективе, т.е акцентировать не когнитивные, эстетические или моральные, а коммуникативные функции интеллектуалов/интеллигентов, которых следует оценивать не как людей знающих то, чего не знают другие, а как специалистов, обеспечивающей единство социума. Отсюда ответ на вопрос о том, какой тип элиты нужен современной России, нужно искать в ходе исследования отчасти старых, отчасти новых коммуникативных машин нашего общества. Они, собственно, и определяют, качества, как втянутых в их механизмы людей, так и тех, кто эти машины создает и обслуживает. Под коммуникативными машинами не имеется в виду чего-то тайного и скрытого. Наоборот – это всем известные институты вроде школы и университета, рассматриваемые в культурно-антропологическом измерении, как своеобразные антропотехники и технопарки по очеловечиванию и цивилизации человека.

Сегодня интеллигенция многочисленна, однако ее воздействие на общество и власть ничтожно. Реально же не интеллектуалы, а представители шоу-бизнеса, архитекторы, дизайнеры, модельеры, те, кто делают рекламу, дают сегодня ответ на вопрос о нашей расположенности в мире. Не исключено, что понятия «интеллигенция» и «интеллектуалы» будут вытеснены из общественной полемики понятиями «профессионал», «менеджер», «культуролог», «консультант».

На Западе давно заговорили о революции менеджеров, которые становятся основной революционной силой новой эпохи. Д. Белл главную роль в постиндустриальном обществе приписывал ученым. Он полагает, что в современную эпоху научно-теоретическое знание становится производительной силой экономического роста и социального прогресса и открывает дорогу новому социально прогрессивному “классу знания”.

В совокупной среде “белых воротничков” и буржуазии Э. Гоулднер выделяет “новый класс интеллектуалов и технической интеллигенции”. Основой привилегий и власти нового класса становится индивидуальный контроль за специфической культурой, языком, техникой и соответствующими умениями. В таком контексте новый класс рассматривается как культурная буржуазия, которая присваивает преимущества, получаемые от исторически коллективно произведенного культурного капитала.

По мнению А. Турэна, культурные ценности, а не формы экономической организации, разделения труда определяют новый класс, а его авангардом являются университеты, образованные специалисты и студенты. Главную функцию – постиндустриальной социальной трансформации общества и духовно-нравственного «генератора» – класс интеллектуалов/интеллигенции выполняет через культуру критического дискурса, социальной рефлексии, обостренность нравственно-духовного восприятия мира, высокий профессионализм, уникальные социальные умения и мобилизацию социальных движений. Таким образом, западный интеллектуал позиционируется вовсе не как технократ. Причем моральность определяется не какой-то особенной природой «добрых европейцев». Дело в том, что в крупных корпорациях финансируются не только научные разработки, но и этические экспертизы, призванные сокращать судебные издержки от исков пострадавших потребителей.

Давайте спросим, какую миссию или службу несет интеллектуальная элита? Наши предшественники имели основания верить в свое высокое предназначение. Истина и мораль это более прогрессивные медиумы коммуникации, чем вера в царя-батюшку. И то, что сегодня возникли большие сомнения в том, что существуют такие истины и такие моральные нормы, на основе которых можно достигнуть единства и согласия людей – это не их и даже не наша вина. Человек – продукт технологий. Нельзя забывать, что мы имеем дело не с добрым дикарем Руссо, а с городскими индивидуалистами. Сегодня технологии сборки людей в общество изменились. Мы понимаем, что наши лекции и книги уже недееспособны. Но как и чем сегодня объединены индивидуумы, запирающиеся по вечерам за железными дверями в своих квартирах, где нет места другому, где нет, не то что друзей, нет никакого другого, кроме собаки или зеркала? Скорее всего, универсальным медиумом стал голубой экран: ТВ или Интернет. И к чему это приведет никто сказать не в состоянии. Современное информационное общество, в отличие от традиционного, лишает человека связи с корнями, делает его винтиком медиа системы, которая является искусственной, отчужденной от родовой сущности человека. Лицемерие масс медиа внушает ужас, когда оно на свою нечеловеческую личину надевает маску материнского лица. Необходимо отделить телепередачи в стиле «Дом-2» от естественного желания человека иметь место, дом для своего существования. Изначально оно формируется как пространство теплоты, дарения и доверия между матерью и ребенком. И в дальнейшем место бытия человека должно сохранять в своих сложных социальных, политических и символических структурах связь с архетипами родины или отечества. Однако сегодня эти слова звучат сентиментально и наивно, потому что человек больше связан с тем или иным сегментом телевещания, чем с реальным домом и семьей.

Вот проблема и здесь надо искать ответ на вопрос о миссии интеллектуалов. Они делают то, что умеют, т.е. рефлексировать, критиковать, искать истину, интерпретировать комментировать. Это способ и сохранения социального порядка и нормализации внутреннего мира личности. По большому счету, когда речь идет о духовном здоровье людей, важно понять устройство общественных машин и, прежде всего, институтов образования. Они используются для перекодировки индивида в личность на основе обучения языку социума. Как и дошкольное учреждение, школа является неким технопарком для производства не только идей, но и людей. Надутыми, самодовольными, аморальными технократами и дельцами люди не рождаются, а становятся. Но нельзя все валить ни на природу, ни на жизнь. В конце концов, именно в примитивных обществах, чувство стыда было настолько развитым, что не требовалось полиции нравов. И наоборот, чем цивилизованнее общество, тем изощреннее пороки. Очарованные идеей академической свободы преподаватели гуманитарных наук мыслят себя интеллектуалами, которые без большого пафоса сообщают информацию, а сами живут вовсе не так, как учат на кафедре. Когда речь идет о фактах, тот, кто пренебрегает информацией о них, будет горько сожалеть. Но социально-этические нормы не действуют сами, они должны признаваться и выполняться. Поэтому философы должны научиться говорить на таком языке, который способен воодушевлять людей.

 

 
« Пред.   След. »